— Ну, рассказывай, — говорит он, и я знаю, что он хочет хотя бы ненадолго, хотя бы в узенькую щёлочку заглянуть в мой мир.
Я по уши укутана в свой шарф-одеяло; он говорит, когда я зарываюсь в шарф носом, меня не отличить от нахохлившегося воробья. Я думаю, что мой шарф просто дивно маскирует чешую и три острые челюсти в шее, но его глаза видят меня милой, значит, так тому и быть. Шарф собирает на себя истории людей, мне остаётся только их пересказывать. Сегодня я намерена это делать.

— Моя сестра — зомби, — начинаю я без предисловия. — Знал бы ты, сколько крови скопилось бы под её ногтями, если бы каждый вечер она не садилась перед окном и не приводила себя в порядок. Вытащить из длинных волос ошмётки чьей-то кожи, счистить остатки глазных яблок с ботинок вишневого цвета (ты же знаешь, что у венозной крови тоже насыщенный вишневый цвет?), потянуться, немного хрустнуть суставами (суставы живых хрустят совсем по-другому).

Тёмный туннель. Почему-то я вижу, как светятся его глаза, и знаю, что сегодня монстр из электрички не утащит ни его, ни меня, — слишком уж я сегодня хороша, слишком уж многое мне нужно ещё рассказать, слишком уж мы живы.

— Иногда, когда у неё хорошее настроение, она поёт. Знал бы ты, сколько людей скапливается под окнами; кажется, будто сейчас из окна, на которое устремлены все взгляды, выглянет принцесса, которая сможет сделать их счастливыми навечно, которую они давно ждали, — слишком давно, никто больше не может в это поверить. Поэтому принцесса не выглядывает. Рано или поздно люди начинают расходиться (но не раньше, чем смолкнет дивное пение моей сестры). Они будут околдованы ещё пару дней, и тогда сам город меняется, затихает. Упаси Боже тебя попасть в околдованный ею город, — ты никогда оттуда не выберешься. Будешь потерян, закружен, потоплен на веки вечные, сгинешь и не заметишь сам. Как не замечают каждый раз люди, расходящиеся шатающейся опьяненной походкой с площади под окнами моей сестры, того трепетного, самого хрупкого бедолагу, лежащего в луже собственной крови, текущей из ушей. Как правило, на той площади умирают художники, музыканты, артисты и прочие творческие личности, знающие, какую цену нужно заплатить.

Ему нужно выходить, но он пропускает свою станцию. Мы видимся третий раз в жизни, но я вижу, как он считает цвета и оттенки моих фиолетовых волос (знали бы вы, как дивен фиолетовый цвет, сколько красок в него можно вместить), как пытается игнорировать верных демонов и пурпурных драконов вокруг моей шеи, как ему хочется, чтобы все было обычно, — и я понимаю, что он пропал. Мне хочется его предостеречь. Я ещё многого ему не рассказала.

— А знаешь, чем ещё хороша моя сестра-зомби? Тем, что ей, в общем-то, наплевать на них. Как и мне. Как и тебе. Но это не значит, что между нами троими есть много общего. Например, ей не наплевать на меня. И ты же сам знаешь и понимаешь, что тебе ни в коем случае нельзя ошибаться. К тебе она тоже придёт.

Он улыбается, но улыбка пустая.
Он знает.

@темы: моя сестра — зомби